ЛЮЦИФЕР, Луцифер (лат. Luci­fer, «утренняя звезда», т. е. планета Венера; славянское - Денница), в христианской традиции одно из обо­значений сатаны как горделивого и бессильного подражателя тому свету, который составляет мистическую «славу» божества. Оно восходит к ветхозаветному пророчеству о гибели Вавилона, в котором с исторически актуальными аспектами переплетают­ся эсхатологические мотивы и царю Вавилона приданы черты языческого демона планеты Венера: «Как упал ты с неба, Денница, сын зари! Разбил­ся о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: „взойду на небо, выше звёзд божьих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на вы­соты облачные, буду подобен все­вышнему". Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14, 12— 15). Традиционная экзегеза относила эти слова к мятежу и падению сатаны. Это нашло отражение в иконографии; например, на фреске XVI века в трапезной монастыря Дионисиу на Афоне под ногами архангелов, держащих, как знамя, медальон с ликом Христа-Еммануила, простёрта раскинувшая в изнеможении руки фигура с потемнев­шим лицом и надписью «Денница». Такое «светлое» обозначение сатаны не могло не быть парадоксальным (да­же с учётом всей одиозности для хри­стианства астральных культов), тем более что этот же символ употреблял­ся в совершенно противоположном смысле. В новозаветных текстах Христос именует себя самого: «Я есмь ... звезда светлая и утренняя» (Апок. 22, 16; ср. звезду из ветхозаветного пророчества Валаама, интерпретиро­вавшуюся и иудейской, и христиан­ской традицией как мессианский сим­вол). Византийская церковная поэзия уподобляет и деву Марию «звезде, яв­ляющей солнце» («Акафист богоро­дице», 6 или 7 в.). В этих случаях, по крайней мере, не употребляется само слово «Денница»; но Ориген (2—3 вв.) применил и его к Иоанну Крестителю: тот предвозвещает Христа, как утрен­няя звезда предвозвещает солнце.